Dark
Incompetence
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Dark > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Позавчера — воскресенье, 16 сентября 2018 г.
укац кадаверус 14:43:30
https://www.daniil-b­elov.com/ru/osveshhe­nie-v-risunke-slozhn­ye-formy-iz-prostyh

http://www.youlovei­t.ru/creative/uroki_­risovaniya/2674-urok­-risovaniya-peredach­a-formy-s-pomoschyu-­sveta.html
укац
суббота, 15 сентября 2018 г.
Боже дай мне памяти 4U2 17:21:29

LEGENDS NEVER DIE

Ютаб оч часто рекламит мне корейско-китайские игорки
В большинстве своем это те игры у которых трейлер найс а геймплей ну ваще не оч
И трабл в том что я на грани от их установления ))
Мне же так над поиграть в кривую мобу или игру на скорость с едой или найти себе парня в очередном симуляторе и раскрыть тайну
Мне кажется что чем больше я их вижу тем меньше могу удержаться...
Страшна
Комната Аннабель-Мари Стюарт - Игоря Шутова - Кисея Хаясе Тень Франни в сообществе Ключ к свободе 17:03:16
Комната ­Аннабель-Мари Стюарт - ­Игоря Шутова - ­Кисея Хаясе

Первой примечательностью этой комнаты является то, что в ней поселилось сразу три жителя, в отличие от остальных комнат, где Похищенные жили парами.
Внутри комната была средних относительно других комнат размером.
Мебели хватало на троих: три небольших одинаковых кровати, застеленных разноцветным бельем, три пустых тумбочки. Помимо этого в комнате был еще загадочный шкаф, стоявший в центре. Шкаф содержал много маленьких ящичков, напоминая своим вином банковские ячейки. В некоторых из них лежали какие-то побрякушки: заколки, игрушки, карандаши, кусочки конструктора "лего", подозрительные маленькие квадратные пакетики, другие бесполезные мелочи.
Вся мебель была сдвинута к правой стороне. Левая стена комнаты была гола. На темно-серой, почти черной краске явно выделялась огромная красная точка, являвшаяся кнопкой. Под красной кнопкой располагалось еще две меньших размеров: одна столь же черная, она почти сливалась с краской, вторая светло-серая. Над красной кнопкой висела записка, распечатанная на принтере:
"НУ ЖЕ, НАЖМИ НА МЕНЯ, СМЕЛЕЕ!".
На ощупь стена была подозрительно неравномерной, имелись впадины и подъемы.
Комната была плохо освещена. На выкрашенном в темно-серый (как и все стены, и пол) потолке висела необычная люстра. Вместо лампочек в стеклянных чашах располагались свечи. Три из семи потухли, а оставшиеся четыре подрагивали и были нестабильны.
Справа от металлической запертой на механизм двери шуршал холодильник. Не трещал, не пищал, а именно равномерно шуршал.
Рядом со шкафом валялся собачий ошейник с подписью на медальоне: "Шепард".
В комнате неприятно, затхло воняло.
Пол был холодным, застелен дешевым, но в хорошем состоянии ковром с изображением молящегося ангелочка. Над кроватью каждого из Похищенных висели плакаты с такими же изображениями, напечатанными на принтере.


Категории: Локации, Подвальные помещения, Комнаты Похищенных
показать предыдущие комментарии (6)
16:47:49 Тень Франни
Из одного из ящиков, которые осматривал Хаясе, кажется, из того, где японец к своему немалому изумлению обнаружил презервативы, выпала небольшая, потертая от времени бумажка. Кажется, мужчина не заметил ее, так как отвлекся на голос Игоря и отвернулся от шкафа. Пропарив несколько секунд в...
еще...
Из одного из ящиков, которые осматривал Хаясе, кажется, из того, где японец к своему немалому изумлению обнаружил презервативы, выпала небольшая, потертая от времени бумажка.
Кажется, мужчина не заметил ее, так как отвлекся на голос Игоря и отвернулся от шкафа.
Пропарив несколько секунд в воздухе, клочок бумаги с рукописным тексом упал на пол.
На обрывке листка крупными буквами было написано следующее:

"ЭТА ТВАРЬ ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ.
В ЭТОМ ДОМЕ.
Я УБЬЮ ЕГО.
УБЬЮУБЬЮУБЬЮ"
06:35:09 Хмель.
Ветеринар улыбнулся, отвечая на рукопожатие. - Игорь Шутов. Можно Шут, - представился мужчина, памятуя о том, как тяжело иностранцам дается произношение его имени, - Вс что я знаю, что я здесь, потому что рыжий. Вздохнув с некой растерянной усмешкой, мужчина оттолкнулся от колена сидящего японца и...
еще...
Ветеринар улыбнулся, отвечая на рукопожатие.
- Игорь Шутов. Можно Шут, - представился мужчина, памятуя о том, как тяжело иностранцам дается произношение его имени, - Вс что я знаю, что я здесь, потому что рыжий.
Вздохнув с некой растерянной усмешкой, мужчина оттолкнулся от колена сидящего японца и встал, чувствуя невероятную тяжесть, словно ему на плечи посадили еще одного Шутова, но в полном рыцарский обмундировании. Голова затрещала просто невыносимо. Прижав правую ладонь, прохладную от долгого соприкосновения с полом, к виску, чтобы немного облегчить свое состояние, рыжий подошел к стене с кнопками и внимательно осмотрел ее. Над красной, самой большой кнопкой, виднелись следы клея. Хмыкнув, Шут обернулся на очнувшуюся девушку. Благо она не стала в панике метаться по комнате и орать на ультразвуке о спасении. Игоря все больше радовало то, какие адекватные соседи ему попались. С другой стороны, это лишь пока шло всем на пользу, позже их общая рассудительность и рациональность могла выйти боком. Например, если их настоят против друг друга. Смогут ли они договориться о лучшем решении или же пустят свою разумность против остальных.
- Аннабель, поищи свое письмо от похитителя, вдруг в нем есть что-нибудь полезное, - посоветовал хирург, проходясь пальцами по клейкой полосе над кнопкой, - Киса, тут что-то было, когда ты проснулся? - спросил он, медленно передвигаясь вдоль стены и продолжая осмотр. Дойдя до холодильника, мужчина не без осторожности открыл его и осмотрел содержимое. "Какая забота", - про себя усмехнулся Игорь, закрыл дверцу и принялся обследовать дверную поверхность. Та, к сожалению, ничем особым не отличалась. Пока что было очевидно, что загадкой этой комнаты (а судя по письму Ф любил загадки) была стена с кнопками. И именно ее жильцам этого чудесного дурно пахнущего помещения предстояло решить. Встав посреди комнаты, Шут тяжело прислонился к шкафу и прищурился, глядя на валяющийся кусок бумажки на полу. Ему казалось, что когда он только открыл глаза, рядом со шкафом стоял альбинос и под его ногами ничего не было, но Шутов признавался себе в том, что вполне мог ошибаться. Все-таки его тело и сознание еще только приходили в норму и могли его подводить. Рыжий попытался нагнуться, но голова заявила свой решительный протест. Выпрямившись, мужчина стиснул зубы и прикрыл глаза, восстанавливая баланс. "Спасибо, Ф, что я все еще жив, но.."
- Ребят, тут какая-то записка на полу. И еще неплохо было бы отогнуть ковер и посмотреть, что под ним. Я похоже сейчас для этого непригоден..
Мужчина открыл глаза и улыбнулся как можно доброжелательнее, чтобы его не сочли наглым командующим бугаем. Ему действительно сейчас было не айс, и ветеринар знал, что лекарства, лежащие в холодильнике, ему не помогут, хотя возможно позже и следует принять обезболивающее, чтобы уменьшить террор собственной головы.
22:53:38 blaskan
Оба соседа в порядке, что ж это не может не радовать Хаясе и, что самое главное оба явно настроены не агрессивно, так что страх того, сто тебя могут прибить в комнате свои же, а не какие-нибудь ловушки, можно спокойно откинуть. Парень даже не смог сдержать небольшого смешка из-за названой возможной...
еще...
Оба соседа в порядке, что ж это не может не радовать Хаясе и, что самое главное оба явно настроены не агрессивно, так что страх того, сто тебя могут прибить в комнате свои же, а не какие-нибудь ловушки, можно спокойно откинуть. Парень даже не смог сдержать небольшого смешка из-за названой возможной причины нахождения Шута тут. – Тогда что выходит? Моя причина в том, что я ускоглазый? А Аннабет? Просто потому что девушка? – Немного подумав он добавил – или же кому-то из родителей прям настолько не впечатляет мой метод обучения. – Проще говоря сразу видно, что абсолютно никто из присутствующих понятия не имеет зачем он тут, как попал и есть ли вообще связь между нами, или они просто случайные люди, что оказались не в то время и не в том месте. Ну хотя бы живы еще, за это уже можно сказать спасибо.
Так как рыжему, в какой-то степени, даже подняться было тяжко, то это указывает только на то, что вряд ли он был в полном порядке. – Все хорошо? Может тебе нудна помощь? – конечно было бы просто прекрасно если бы в их компании оказался врач, хотя кто знает, может кто-то из них и правда имеет сие образование, как минимум это всегда было бы полезно. – Ах, кстати, о письмах… Что-нибудь важное в твоем, Шут? – альбинос все ещё не уверен правильно ли смог произнести сие сокращение, но в чем он уверен, так это в том, что с именем бы точно оплошал, от чего ему было бы максимально неловко потом. Мужчина явно проигнорировавший вопрос о его самочувствии был более заинтересован тем, чем недавно занимался сам Кисей, а точнее исследованием комнаты. По крайней мере он уже успел отметить тот факт, что чего-то не хватает на стене рядом с кнопками. – А… - Киса оглядел комнату в поисках того куда же он закинул скомпоную бесполезную бумажку. Найдя ее недалеко от кровати девушки, альбинос поднялся со своего места, абы поднять ее и передать Игорю записку, на которой все так же было одно только «НУ ЖЕ НАМИ МЕНЯ. СМЕЛЕЕ!» -Но, как я и говорил, если жить хочется, то не стоит. В моей личной записке говорилось, что в стене длинные шипи, нажмешь кнопку и включишь механизм, а там…думаю не стоит объяснять, что случится. А еще лучше смотреть под ноги, ловушек в доме достаточно много. – Что ж, все проснулись, сам повторил не раз одно и то же, как мантру, про то, что «не трожь каку, убьет» так что можно теперь можно надеяться только на то, что про нее все забудут раз и на всегда.
- Кстати, пока поднимал записку, то заметил одну интересную вещь... – пройдя мимо Игоря, обратно к шкафу, при этом в упор даже не замечая записку, что сам же и оброни ранее, Хаясе наклонился рядом с шкафом поднимая собачий ошейник. – Я, конечно, ни на что такое не намекаю, но, по-моему, наш прекрасный похититель имеет весьма специфические пристрастия. - шутки ради него даже поднес его к своей шее, якобы примеряя на себя и, самое забавное, что, будь ошейник немного больше, то Киса даже смог бы спокойно его надеть. - …Просто до этого я еще и пачку презервативов нашел и как бы не оказалось, что нас тут собрали для какого-то очень странного хоум видео…
Все больше наблюдая за Шутом кажется, что нет, с этим парнем точно как-то далеко не все прекрасно, кажется тот даже сам это уже понимает. Так что отбрасывая тупые шутки и возвращая ошейник не прежнее место Хаясе подошел к мужчине и похлопал его по плечу. – Слушай, может ты все же присядешь? А мы с Аннабель и сами тут все тщательно осмотрим и обязательно сообщим тебе если найдем что-то интересное. – альбинос улыбается во всю слегка прищурив глаза. Без каких-либо колебаний Хаясе поднимает ту самую записку, которую и правда так в упор не замечал до этого момента и зачитал ее вслух. – «Эта тварь где-то здесь. В этом доме. Я убью его. Убью убью убью.» …Жуууть, интересно о ком речь? И вообще, а что если помимо нас и нашего маньяка тут есть еще кто, что тогда?
19:20:55 Тень Франни
Дверь в комнате Похищенных была заперта на особый механизм. Была в двери и скважина, но если Похищенные и нашли ключ от двери, то поняли, что он бесполезен, пока механизм не откроется, а как на него повлиять было загадкой для них. Единственный, кто знал ответ, это Преступник, все это время с...
еще...
Дверь в комнате Похищенных была заперта на особый механизм. Была в двери и скважина, но если Похищенные и нашли ключ от двери, то поняли, что он бесполезен, пока механизм не откроется, а как на него повлиять было загадкой для них.
Единственный, кто знал ответ, это Преступник, все это время с интересом наблюдавший за действием проснувшихся людишек с камер.
Да, верно.
В каждой комнате были камеры, обеспечивающие и изображение, и звук.
Преступник прекрасно видел и слышал все, что происходило в стенах комнат Похищенных. Что-то веселило его, что-то выводило из себя. Но чтобы не чувствовал загадочный мистер Ф, его лицо оставалось непроницаемо для эмоций и застыло в одном выражении - улыбки предвкушения события, что вот-вот должно начаться.
Начала игры.
Преступник не спешил открывать механизмы на дверях своих пленников. Он ждал, пока каждый из них проснется, пока люди познакомятся со своими соседями, найдут и прочитают письма.
Затем он заставил их томиться в ожидании.
Что может быть хуже, чем оказаться в запертым с неизвестным в помещении, знать, что ты похищен, и бездействовать?
Кто-то переворачивал всю мебель в попытках найти подсказки и ключи, кто-то пытался обмозговать ситуацию, а кто-то бездействовал вовсе. Но чем бы не занимались Похищенные, они все были застигнуты врасплох своим пробуждением. И их реакция доставляла Преступнику удовольствие. Он чувствовал накатывающее возбуждение каждый раз, когда его инициалы произносились устами пленников. Ему хотелось слышать их снова и снова.
Он не торопился.
Знал, что мука будет мучительна.
Пусть отчаяние накатит на них.
Пусть они ощутят полную бесполезность и беспомощность.
Пусть почувствуют, что без его желания, без веления воли Ф они не смогут выбраться, что они решат загадки только если Ф им позволит, они найдут ключи, только если Ф их оставит, и у них нет выбора, кроме как слушаться его, поскольку он не шутит. У него всегда были проблемы с чувством юмора.
Но Ф хотелось смеяться.
Его замысел работал, и пока все шло по плану.
У некоторых Похищенных уже начали сдавать нервы. Как это прекрасно: созерцать бессилие людей, видеть, как даже оказавшись близко к разгадке, они остаются беспомощны. А некоторые даже не приложили должного усердия, чтобы отыскать заветный ключ, да даже оставленные записки, к которым Преступник относился с особым трепетом.
Он продолжал выжидать, давая им еще немного времени, обращенного и во благо, и во вред: это время Похищенные могли использовать, чтобы лучше узнать друг друга, понять своих соседей (ведь многие из них уверяли, что прекрасно разбираются в людях и с одного взгляда поймут, что пред ними за человек!), ответить сами для себя на вопросы, что задавал им в письме Ф. Эти вопросы были не из тех, на которые с легкостью можно было дать ответ. Это не "какая сегодня погода?" или "как Вас зовут?". Это вопросы, требовавшие коснуться глубин своей души, вопросы, затрагивающие болезненные темы Похищенных, вопросы, призывавшие к действиям, идущим в разрез с их принципами.
Похищенные должны были осознать все это.
Страх.
Власть Ф.
Его доброту и милосердие в еде, лекарствах и подсказках, оставленных им.
Его безумие, толкнувшее на похищение и своевольные приказы.
"Еще немного. Еще немного. " - с улыбкой думал преступник.
Момент, чтобы открыть двери, нужно было выбрать самый подходящий. Дождаться, пока отчаяние достигнет фазы смирения - Похищенные поймут, что у них нет возможности выбраться, поймут, что они заперты, поймут, что они умрут в этих вонючих, грязных помещениях, а письма - лишь лучик ложной надежды, часть красивого спектакля. Скоро у них кончится еда. Скоро закончатся лекарства. Вода и вовсе есть только у двух пар в пяти комнатах. Жажда будет мучить их. Горло иссохнет. Затем наступит голод. Набросятся ли они на друг друга? Будут ли пожирать плоть соседа, как дикие звери?
На это было бы интересно посмотреть.
Но у Ф был иной план.
И морить голодом пленников в его планы пока не входило. Они будут есть, если будут выполнять его задания. Он ведь не зверь, он даст людям шанс заработать себе пищу.
И не чудовище, чтобы дожидаться, пока они начнут мыслить о том, чтобы откусить ляху своего соседа.
Он затевал игру поинтересней.
И, когда пришло время, Ф нажал на кнопку.

В комнатах Похищенных не раздалось никакого громкого сигнала, лишь тихий, приглушенный звук пришедших в движение шестеренок. Они скрипели и тарахтели, пока тугой механизм медленно сдвигал тяжелую металлическую задвижку двери.
Как только звук прекратился, дверь заманчиво приоткрылась, будто бы выманивая похищенных из берлоги.
По ту сторону было светлее, чем в комнатах, да и пахло куда лучше.
Все в этом легком движении кричало: ВЫЙДИ НАРУЖУ, НЕ БОЙСЯ.
Да и выбора у Похищенных было не так много - остаться сидеть в комнате, выглядевшей безопасно, но безнадежно, либо попробовать пойти в неизвестность и встретить судьбу, уготовленную для них мистером Ф, и наконец понять, есть ли у них шанс выжить.
Что заставит их сделать мистер Ф?
Какие угрозы таятся за тяжелой металлической дверью?
Похищенные узнают, лишь преодалев страх и выйдя из своей комнаты.
Но вернутся ли они в нее?

_________

Ниже под данной записью Похищенным необходимо написать небольшой пост о том, как они выходят из комнаты.
Далее все игроки стягиваются в тему сюжетного события и продолжают игру там.
Сюжетное событие: http://osrol.beon.r­u/0-11-sjuzhetnoe-so­bytie-1-znakomstvo-s­-f.zhtml
3027 Aida Lemann в сообществе Delusional insanity 14:09:33
­­


Категории: Bungou stray dogs, Kunikida Doppo
четверг, 13 сентября 2018 г.
3017 Aida Lemann в сообществе Delusional insanity 17:58:27
­­


Категории: Bungou stray dogs, Dazai Osamu
3007 Aida Lemann в сообществе Delusional insanity 15:46:30
­­


Категории: Bungou stray dogs, Dazai Osamu
3006 Aida Lemann в сообществе Delusional insanity 15:42:02
­­


Категории: Bungou stray dogs, Nakajima Atsushi
3004 Aida Lemann в сообществе Delusional insanity 15:35:09
­­


Категории: Bungou stray dogs, Nakajima Atsushi
3003 Aida Lemann в сообществе Delusional insanity 15:32:56
­­


Категории: Bungou stray dogs, Nakajima Atsushi
среда, 12 сентября 2018 г.
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты


Dark > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
:-?
пройди тесты:
Киносеанс [Сборник]
~*Любовь бродячего кота* ~ 3
читай в дневниках:
как ты мака777
неохото со школой раставаться дажес...
а хуй его знает хдсама как?

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх